На «Красном Октябре» можно посмотреть Лондонскую подборку современного искусства. И поразмыслить о собственном «фирменном стиле». До 4 апреля.

«Чудеса. Новое искусство из Лондона» — абсолютно ни к чему не обязывающее название. Скорее, деловое как и «возможность увидеть наиболее качественные и дерзкие проекты в сфере современного искусства», заявленная галереей Марии Байбаковой.

Мы, признаться, отягощены ответственностью — что протестной, что сакральной. Кажется, лондонцев это абсолютно не волнует и не тяготит. Занимаются себе искусством  — без оглядки на себя в глазах о(б)суждающего сообщества. Без реабилитации, без позиционирования в «минус» или «плюс», иронию или мистерию. Пожалуй, из недавно увиденного — только в джаз-фото Александра Забрина на недавней выставке в ММСИ я и обнаружила эту свободу, да вот еще у Полины Лобачевской — на  декабрьской «Алисе в стране чудес». Джаз и Кэролл — и вот  уже — невесомость и холодок в солнечном сплетении — как доза чистого спирта после родного «паленого».

Ну, так о «Чудесах». Не сказать, чтобы идеальное пространство, но-таки фабрика, будущий лофт. Не сказать, чтобы сплошь шедевры, но работает «Алисино» кураторство Ника Хакворта (Nick Hakworth) — за каждым углом это чудо-таки тебя ждет. Оно не только в повороте, но и в названии — шифровке, порой только затемняющей суть, а порой — и в этом — невесомость — улепетывающей  от серьеза в золотистый стакан английского юмора. Not black but dark. И, конечно, национальная пестрота авторов: Лондон присутствует как Old New-York, где каждый — Odd One Out. Выдержка из Шпенглерова «Заката Европы» — не в пику цивилизации (что свойственно, скорее, уж нам), а в честь эстезиса как принципа культуры: «Нет единичной скульптуры, единичной картины, единичного направления в математике или физике, а есть множество, и каждая сфера знания в той или иной цивилизации глубочайшей своей сутью отличается от параллельной сферы знания другого народа. Эти Цивилизации растут с такой же великолепной бесцельностью, как и полевые цветы». Но, кажется, выставка шагнула дальше: от английской идентичности или фирменного стиля  — лишь обрывки сюжетов, слов и интонаций. Глобализм — не в неразличимости, как думал Шпенглер, а в «чудесатой» неузнаваемости. 

Приблизить камеру к траве или клавиатуре рояля — и вот она, магия процесса, буря в стакане. Вселенная под микроскопом. Прием древний, как Луксор, или грибочек,    от которого откусила Алиса.

Идрис Хан. Несколько последних фортепьянных сонат на тему... Франца Шуберта. 2007

Кирк Палмер. Шелест.2006

Вращающийся в клетке фонарик превращает комнату в техногенное головокружение, а из взорванной резиновой капсулы с застрявшими там бутылками дядя охранник осторожно извлекает девицу в вечернем туалете — в произведение искусства залезать нельзя. Но, видимо, девица хотела того же, что и куратор — примирить Космос и Хаос.

Конрад Шоукросс. Медленная дуга в кубе II. 2006

Дуглас Уайт. Совет. 2006

Рядом на стене -  ЛСД — графика зрачка и цветущий — чуть ли не вылезающий с билборда миндаль. Тут же — лист стали с налипшими стальными же листьями принимает и отдает полосы световых отражений. Одна и та же эмоция — в разных материалах.

Николь Вермерс. Филиалы. 2008

Увеличенный папоротник мутирует в пень— подсвечник, а тот — в громадный светильник из трубочек. Дальше — пальцы пианиста с привязанными к ним фонариками  (роль глухого Бетховена достается самому фортепьяно с выдранными вихрами-струнами). Пальцы отстукивают — колками по войлоку — опус поправшего музканоны Айвза, механически-бледный тапер переворачивает страницы, будто препарируя приближенного до эротизма уже упомянутого и совершенно ни о чем не подозревающего Шуберта. Шуберт — Айвз.. Музыка — Механика. «Чудо»  — во взаимном, «спинном» чутье работ, превращающем Лондон в один пропахший шоколадом сквот.

Дэвид Биркин. Созвучие. 2009

Never Hide — черными буквами на сером во всю стену над металлическим фабричным полом, «Не видимо — не вредно» — другая медитация на тему какой-то Тарантиновской мафиозной мясорубки, от которой остались одни разноцветные брызги. Forever hide?

И сами работы, и их расположение провоцируют фрагментарную съемку — увеличивая фирменный набор чудес. Тоби Зиглер же и вовсе — един во многих техниках.

Тоби Зиглер. Викторианские водопроводы. 2008

Тоби Зиглер. Сопротивление снаряжения. 2008

Есть и русские работы. Маргарита Глузберг — Феофан Грек наизнанку. А вот побывавший в России Тим Браден сообщил инфернальный статус нашему впереди— планеты— всей-балету.

 Маргарита Глузберг. Панстриптизм. 2009

Тим Браден. Наблюдая за балетом. 2006

Пожалуй, апофеоз всего этого джаза -  видео-вестерн-стрелялка-поедалка: индейцы, квакеры, англичане, жрущие их всех методично и по очереди мертвецы и богиня Судьбы, здоровенная немецкоязычная оперная Дева, увлекающая маленького синелицего «Чаплина» в мир вечных снов и гэгов. Каждый кадр — постановочный казус, бережно сохраняющий романтический глянец и гомерический фарс. Может быть, одна из самых британских работ.

Но не стоит обольщаться, что все здесь — воплощение изящества и несерьеза. Тут, повторяю,    англичане — не все, и не все — джаз. Элоиз Форниелес  свалилась в Лондон с корриды. Ее перформансу отведено отдельное помещение. Мой ребенок послушал и сказал, это аморально и ужасно, пытать быка, даже если перед нами — мертвое тело. Есть — можно, а издеваться — нет. Потому что следующим быть — человеку.

Освежеванная туша висит, стреноженная цепью, в центре металлической постройки, пол которой устлан  разной одеждой — как ковром. Еще — стол, нож, девушка и двое в черном — снимающий на камеру и носящий записочки от зрителей. Девушка принимает записку, медленно и внимательно ее читает, затем раздевшись донага, подходит к туше, делает надрез и засовывает внутрь скрученную бумажку. Затем выбирает из-под ног новую одежду, надевает ее и садится за столик — ждать следующего. Ритм задает электронный сэмпл — тяжелый и монотонный, как пульс больного горячкой. Девушка в трансе. Каждое слово — казнь. Вряд ли она, переодетая в «другого», понимает по-русски, и вряд ли это кого-то остановит. Желающих не убавляется. Утыканное посланиями тело живет как Бойсов заяц, с той лишь громадной разницей, что позолоты и таблички с объясняловом больше не требуется: действо насквозь экстравертно и прозрачно для всех — от христиан  и буддистов до тотемистов и дырников. Да и туша — не зритель и не медиум, а Пра-автор, генеральный поставщик Войлока и Сала, принимающий в таинстве не вопли и стоны, а досужие мыслишки. Стопроцентная вовлеченность — с порога. Моментальная передача — в духоте. Second Hand как терпение господне. Глубокая медитация — усталый сарказм. «У них это возможно, потому что у них есть блюз», — мне говорят.

Блюз & Джаз - одно и другое отличаются не цветом кожи и не языком. И даже не чудом расположения или идеи. Он может быть и вовсе сереньким — говорят наши фирмачи-дизайнеры. Дело в континуальности —  непрерывности, связи.

Источник: Юлия Квасок