Творчество ➝ Дизайн ➝ Реклама

1, 2, 4, 8, 16, тысячи, миллионы.
Вставай, довольно! На солнце очи! Доколе будешь распластан, нем? Бурчу спросонок: "Чего грохочут? Кто смеет сердцем шуметь во мне?"
Утро, вечер ли? Ровен белесый свет небес.
Сколько их, веков, успело уйти, вдребезги дней разбилось о даль... Думаю, глядя на млечные пути,- не моя седая развеялась борода ль?
Звезды падают. Стал глаза вести. Ишь туда, На землю, быстрая!
Проснулись в сердце забытые зависти, а мозг досужий фантазию выстроил. - Теперь на земле, должно быть, ново. Пахучие весны развесили в селах. Город каждый, должно быть, иллюминован. Поет семья краснощеких и веселых.
Тоска возникла. Резче и резче. Царственно туча встает, дальнее вспыхнет облако, все мне мерещится близость какого-то земного облика.
Напрягся, ищу меж другими точками землю. Вот она!
Въелся. Моря различаю, горы в орлином клекоте...
Рядом отец. Такой же. Только на ухо больше туг, да поистерся немного на локте форменный лесничего сюртук.
Раздражает. Тоже уставился наземь. Какая старому мысль ясна? Тихо говорит: "На Кавказе, вероятно, весна".
Бестелое стадо, ну и тоску ж оно гонит!
Взбубнилась злоба апаша.
Папаша, Мне скушно! Мне скушно, папаша! Глупых поэтов небом маните, вырядились звезд ордена! Солнце! Чего расплескалось мантией? Думаешь - кардинал? Довольно лучи обсасывать в спячке. За мной! Все равно без ножек - чего вам пачкать?! И галош не понадобится в грязи земной. Звезды! Довольно мученический плести венок земле! Озакатили красным. Кто там крылами к земле блестит? Заря? Стой! По дороге как раз нам.
То перекинусь радугой, то хвост завью кометою. Чего пошел играть дугой? Какую жуть в кайме таю?
Показываю мирам номера невероятной скорости. Дух бездомный давно полон дум о давних днях. Земных полушарий горсти вижу - лежат города в них.
Отдельные голоса различает ухо.
Взмахах в ста.
"Здравствуй, старуха!" Поскользнулся в асфальте. Встал.
То-то удивятся не нхней силище путешественника неб.
Голоса: "Смотрите, должно быть, красильщик с крыши. Еще удачно! Тяжелый хлеб".
И снова толпа в поводу у дела, громоголосый катился день ее. О, есть ли глотка, чтоб громче вгудела - города громче - в его гудение.
Кто схватит улиц рвущийся вымах! Кто может распутать тоннелей подкопы! Кто их остановит, по воздуху в дымах аэропланами буравящих копоть!
По скату экватора из Чикаг сквозь Тамбовы катятся рубли. Вытянув выи, гонятся все, телами утрамбовывая горы, моря, мостовые.
Их тот же лысый невидимый водит, главный танцмейстер земного канкана. То в виде идеи, то черта вроде, то богом сияет, за облако канув.
Тише, философы! Я знаю - не спорьте - зачем источник жизни дарен им. Затем, чтоб рвать, затем, чтоб портить дни листкам календарным.
Их жалеть! А меня им жаль? Сожрали бульвары, сады, предместья! Антиквар? Покажите! Покупаю кинжал.
И сладко чувствовать, что вот пред местью я.
МАЯКОВСКИЙ ВЕКАМ
Куда я, зачем я? Улицей сотой мечусь человечьим разжужженным ульем.
Глаза пролетают оконные соты, и тяжко, и чуждо, и мерзко в июле им.
Витрины и окна тушит город.
Устал и сник.
И только туч выпотрашивает туши кровавый закат-мясник.
Слоняюсь. Мост феерический. Влез. И в страшном волненье взираю с него я. Стоял, вспоминаю.
Был этот блеск. И это тогда называлось Невою.
Здесь город был. Бессмысленный город, выпутанный в дымы трубного леса. В этом самом городе скоро ночи начнутся, остекленелые, белесые.
Июлю капут.
Обезночел загретый. Избредился в шепот чего-то сквозного. То видится крест лазаретной кареты, то слышится выстрел. Умолкнет - и снова.
Я знаю, такому, как я, накалиться недолго, конечно, но все-таки дико, когда не фонарные тыщи, а лица. Где было подобие этого тика?
И вижу, над домом по риску откоса лучами идешь, собираешь их в копны. Тянусь, но туманом ушла из-под носа.
И снова стою онемелый и вкопанный. Гуляк полуночных толпа раскололась, почти что чувствую запах кожи, почти что дыханье, почти что голос, я думаю - призрак, он взял, да и ожил.
Рванулась, вышла из воздуха уз она. Ей мало - одна! - раскинулась в шествие. Ожившее сердце шарахнулось грузно. Я снова земными мученьями узнан. Да здравствует - снова! - мое сумасшествие!
Фонари вот так же врезаны были в середину улицы. Дома похожи. Вот так же, из ниши, головы кобыльей вылеп.
- Прохожий! Это улица Жуковского?
Смотрит, как смотрит дитя на скелет, глаза вот такие, старается мимо.
"Она - Маяковского тысячи лет: он здесь застрелился у двери любимой". Кто, я застрелился? Такое загнут! Блестящую радость, сердце, вычекань! Окну лечу. Небес привычка.
Высоко. Глубже ввысь зашел за этажем этаж. Завесилась. Смотрю за шелк - все то же, спальня та ж.
Сквозь тысячи лет прошла - и юна. Лежишь, волоса луною высиня. Минута... и то, что было - луна, Его оказалась голая лысина.
Нашел!
Теперь пускай поспят. Рука, кинжала жало стиснь! Крадусь, приглядываюсь - и опять! Люблю и вспять иду в любви и в жалости.
Доброе утро!
Зажглось электричество. Глаз два выката. "Кто вы?"- "Я Николаев - инженер. Это моя квартира. А вы кто? Чего пристаете к моей жене?"
Чужая комната. Утро дрогло. Трясясь уголками губ, чужая женщина, раздетая догола.
Бегу.
Растерзанной тенью, большой, косматый, несусь по стене, луной облитый. Жильцы выбегают, запахивая халаты. Гремлю о плиты. Швейцара ударами в угол загнал. "Из сорок второго куда ее дели?" - "Легенда есть: к нему из окна. Вот так и валялись тело на теле".
Куда теперь? Куда глаза глядят. Поля? Пускай поля! Траля-ля, дзин-дза, тра-ля-ля, дзин-дза, тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля!
Петлей на шею луч накинь! Сплетусь в палящем лете я! Гремят на мне наручники, любви тысячелетия... Погибнет все. Сойдет на нет. И тот, кто жизнью движет, последний луч над тьмой планет из солнц последних выжжет. И только боль моя острей - стою, огнем обвит, на несгорающем костре немыслимой любви.